— В чистом поле полынью ветром раздувает
В чистом поле дикую ветром раздувает,
Ветром раздувает, к сырой земле приклоняет.
Как ты наше дитятко, лихо одноглазое
Матушкой родимою на веки проклинаемо,
Ждет тебя малую земеленька сырая,
ждет тебя несчастную постелька лубяная,
Плачут по душе твоей старые березоньки,
Уходи ты к родичам, уходи проклятая…
Бабушка закончила читать заговор, и в очередной раз хорошенько растолкав последние крошки смешанных трав в деревянной плошке, плюнула в полученную смесь три раза.
Подперев подбородок ладонями, я внимательно наблюдала за ее действиями, стараясь запомнить каждую деталь, и удивлялась тому, как легка и быстра была бабуля, несмотря на свой преклонный возраст и, казалось, совершенно не знала устали, летая по избе, словно вовсе не касаясь ногами пола. Приготавливая какой-нибудь настой или заговор из трав, она не забывала напоминать мне какая травка для какой беды предназначена, в чем ее полезность, а в чем зло. Заботливо поглаживая пальцами нежные листочки или яркие бутоны недавно срезанных трав, она отдавала им уважение не меньше, чем людям.
— В каждой ничтожной твари созданной богом есть душа, — говорила она, бережно вкладывая засушенные лепестки между шершавыми пожелтевшими листами книги, — и травы и деревья не являются исключением. Они чувствуют не хуже людей, знают и видят больше, чем люди, а потому не каждому человеку дано понять их потаенную силу.
— А для чего этот раствор? — отодвигая подальше тетрадку с домашним заданием, наклонилась я вперед, собираясь тщательнее рассмотреть отвар, но тут же отпрянула сморщившись от резкого вонючего запаха, ударившего в нос.
Не успела бабуля ответить, как в дверь осторожно постучали, и на пороге возникла очень худая изможденная женщина в, черном платье и траурном платке на голове. Под ее уставшими поблекшими глазами темнели пятна, словно провала в черепе.
— Здравствуй, Тимофеевна… Ты прости, что я раньше уговоренного пришла, только худо нам совсем. Если скорее не поможешь, боюсь, она и до младшенького моего доберется — и горестно простонав, женщина закрыла рот платком, пытаясь удержать рыдания. — Никак не уймется! Видать пока весь род наш не изведет, не успокоится.
— Успокойся, Наташа, заговор я уже сготовила. Вот, возьми, — бабушка высыпала горсть истолченных трав в платок, свернула его и вручила ей прямо в руки. — Как в дом свой зайдешь, так травы эти по полу рассыпь, и слова мои скажи. Громко. Чтобы она услышала. Как скажешь, так в доме начнется шум, гам, свистопляс, но ты не бойся и от своего не отступай. Три раза заговор произнеси. На третий кикимора сама к тебе выйдет с проклятой куклой на руках. Мимо тебя пройдет. Может малым дитем прикинуться, плакать и причитать будет. Ты ее не слушай, в глаза не смотри, о своих детях думай. Как только порог перешагнет, остатки травы моей под порог затолкай на 40 дней.
Женщина прижала к груди кулек и испуганно глаза распахнула.
— Ох, Тимофеевна, а смогу ли я? Может, ты сама?
— Сможешь, — твердо ответила бабушка, выпроваживая гостью в сени, — Если детей своих хоронить не хочешь — все вытерпишь.
Не зная чем себя занять, я обратила внимание на бабушкину книгу, что так и осталась лежать на столе раскрытой. Бабушка никогда не разрешала мне смотреть ее, не позволялось даже притрагиваться и спрашивать о загадочном томе, но часто присутствуя во время бабулиной ворожбы, я заметила, что эта книга всегда была у нее под рукой. Любопытство с рождения являлось моей ахиллесовой пятой, не смогла я удержаться от соблазна и, в этот раз и не дожидаясь возвращения бабушки, поскорее сунула свой любознательный нос в книгу. Но к моему великому разочарованию, я не смогла разобрать в ней ни одного слова. Мало того, что страницы совершенно пожелтели и загрубели от времени, так еще и писатель, что сочинил это произведение, обладал самым неразборчивым подчерком в мире и единственным утешением для меня, стал рисунок с изображением ужасной лохматой женщины с безумно расширенными глазами и длинными руками с когтями на пальцах. Подобные изображения со всякими страшилищами красовались почти на каждой странице, но рассмотреть толком я их не успела и услышав скрип входной двери, быстро вернулась на свое место, притворившись прилежной ученицей.
— Знавала я одну такую барышню, что от любопытства своего едва нос в дверях не оставила, — строго проговорила бабушка, и я виновато вжала голову в плечи, ожидая ругани, но бабуля лишь захлопнула книгу и грозно погрозила пальцем. — Смотри у меня, Екатерина, куда не следует, не суйся, а то не ровен час, без носа останешься. Книга эта не забава, ты на них смотришь, да и они за тобой следят, а ежели приглядят, так вовек от них не отделаешься. Слова разберет лишь тот, кому на роду предначертано. Раз слов не разобрала, значит, не для тебя они писаны.
— Бабуль, а кто такая кикимора? Это та, что в сказках, да?
— А вот про это забудь и никогда не вспоминай. Детям хорошие сказки слушать надо, а не про нечисть всякую. Добро в душе только от добра появляется, а от зла только лихо одно… Ты иди лучше математику учи, а то двойку получишь, и тогда я тебе такие сказки покажу, мало не будет!