Как обычно, ближе к полуночи, терапия уже мирно дремала в приглушённом свете горящих светильников на постах дежурных медсестер. Кое-кто ещё бродил по коридорам, но в здании уже стояла такая строгая тишина, что слышно было, как гудят на стенах автоматические кварцевые лампы. Мы с Климом спокойно могли передвигаться по больнице не вызывая никаких вопросов, к тому же медсёстрам было не до нас, большая часть из них пошла на боковую.

Архив находился в самом же здании, на первом этаже, в конце коридора слева, в небольшой комнатке, почти незаметной. На двери висела маленькая вывеска с надписью: «Архив. Вход посторонним строго воспрещён». Вывеску мы, разумеется, проигнорировали и вошли в помещение.

Наугад, в темноте, я пошарила рукой по стене, выискивая выключатель, но Клим нашел его раньше. В комнате размером с маленькую коморку, без окон и вытяжки стоял плотный запах книжной плесени и пыли, как в старинной библиотеке. Обе стены справа и слева были заставлены стеллажами с книгами в толстых переплетах, покрытые многовековой пылью, канцелярскими папками и тетрадями, высокими стопками сваленные в груду макулатуры с множеством коробок разных размеров.

— Ну, здорово, в таком бардаке мы и за год ничего не найдем, — разочарованно протянула я.

— Ищем 30-70-ые года, именно тогда здесь располагалось родильное отделение.

Я с глубоким вздохом обречённости принялась за дело и взялась за первую стопку папок. Приподняв тяжёлую перевязанную волоковой нитью кипу толстых историй, я подняла такой столп пыли, что у меня забило и нос и глаза. Чихнув несколько раз, я потеряла равновесие и повалилась на Клима. Он быстро среагировал, развернувшись, и успел удержать меня в вертикальном положении.

— Тихо, дорогая, боюсь, если нас застукают здесь в таком компрометирующем положении, слухов будет не избежать, а жениться в столь молодом возрасте я никак не планировал.

Я сделала вид, что не расслышала его замечания и принялась осторожно распаковывать документы. К верёвке обтягивающей стопку была приделана мятая записка с цифрами, накарябанными от руки — 1935 год. На пожелтевших от времени страницах подчерк почти не разобрать. Большая часть слов стёрлась совсем, превратившись в обрывки фраз. Расшифровывать я их долго не стала, заинтересовавшись лишь пару предложениями и не найдя в них ничего для нас полезного, стала рыться дальше. Среди обычных бумаг и выписок лежало несколько старых черно-белых фотографий. На них отделение почти не отличалось от нынешнего, только более свежее и благороднее, несмотря на плохое качество снимка. Персонал в наглухо закрытых белых халатах и косынках, больше походили на санитарок, чем на медсестер, но в их усталых серьезных глазах читался громадный опыт и ум. В те времена отечественная медицина была бедна лекарствами и скупа на жалость, но я сомневаюсь, что профессионализм этих людей хоть в чем то уступал современным Эскулапам, избалованным технологиями.

— Почему закрыли роддом и на его месте открыли терапию?

Я взяла папку с 40-ми и 50-ми годами и быстро пробежалась по страницам. В них, как и в других, сложно было что-то разобрать. Единственное, что их отличало от прежних лет, так это более расширенное описание историй и аккуратное расположение хронологии дат.

— Возможно, по санитарным показаниям, или здание находилось в аварийном состоянии, — пожав плечами, предположил Клим. — Не могу сказать, но времена тогда были тяжелые и мутные. Война, неразбериха в государстве…