Начну с того, что профессия, которая досталась мне по жизни, никогда не была верхом моих мечтаний. Если честно, то с детства я представляла себя крутым журналистом, разоблачающим крупных акул коррупционного бизнеса, обезбашенным корреспондентом в горячей точке или на худой конец гениальным врачом, нашедшим наконец-таки заветное лекарство от рака. Поэтому, вдохновлённая своими наивными детскими мечтами я рьяно бросалась во все известные нашему маленькому городку секции, висела на деревьях вниз головой обдирая коленки и раздирая купленные бабушкой платья в лохмотья, бегала, прыгала, дралась с мальчишками и соревновалась по метанию ножиком, зубрила учебники, засыпая над нудными химическими формулами для того… Для того чтобы стоять сейчас с жалкой улыбкой на лице пожимая руку директору медицинского лицея принимая свой заслуженный за четыре года диплом медицинской сестры по профилю «Сестринское дело». Ну, и как же я смогла докатиться до жизни такой?
Да очень просто. Когда мне было десять у меня умерла мама, а бабушкиной пенсии едва хватало на нас двоих, поэтому о медицинском институте я не стала и мечтать .На журналиста и корреспондента меня не дотянула история на какой-то несчастный один балл и чтобы не растерять остатки своего самоуважения и драгоценного времени я поступила в медицинский лицей. Ну, что ж, тоже профессия, между прочим. И вовсе не такая простая, как может показаться на первый взгляд. В то время я ещё и не подозревала, насколько судьбоносным окажется мой казавшийся в то время неудавшийся выбор.
Вообще, я считаю, что каждая профессия проста сама по себе лишь со стороны наблюдателя. Бухгалтер, экономист или менеджмент вынуждены всю жизнь работать на одном месте, их вечные спутники ценные бумаги, где за лишнюю цифру или недостающую подпись они несут огромную ответственность, порой даже уголовную. Не знаю, смогла бы я возиться целый день с ворохом макулатуры, когда над тобой вечно висит дамоклов меч, пусть при этом строя карьеру и зарабатывая больше чем простая медсестра. Нет, наверное, это вовсе не в моем характере. Я люблю и точно знаю, что умею общаться с людьми, помогать им пережить боль и справиться с болезнью. Ведь болезнь это как враг на войне, приходится идти на уловки, чтобы одержать над ним победу, и не каждый раз бой бывает выигрышным, не говоря уже о том, что рискуешь собственной жизнью, когда схватка бывает не равносильной. В какой то степени моя мечта все же сбылась — я солдат на невидимом фронте и награда моя — это благодарственная улыбка пациента, которого я сопровождаю на выписку. Живого, здорового и спасённого.
В общем, теперь я медсестра. И моя новая работа в обычном потрёпанном временем здании старой — престарой терапии.
То, что здание потрепано было ещё мягко сказано. Как бы местные власти не старались прикрыть возраст трёхэтажного каменного здания под лёгким слоем косметического ремонта, зияющие морщины упрямо выставлялись напоказ. Ни новая крыша, ни пластиковые окна не смогли приукрасить вечную старушку, лишь ещё сильнее подчёркивая ее истинные года. Я даже не стану вспоминать какие именно года стали временем ее рождения, наверное, ещё и моей бабушки тогда на свете не было…
Непонятно почему, но имея на той же территории в нескольких метрах совершенно новую больницу, у администрации никак не хватало смелости отправить терапию на заслуженную пенсию. Я смерила взглядом это расстояние и критически оглядела свою будущую работу, прежде чем ступить на вымощенную серыми плитами дорожку к крыльцу здания. На первый взгляд она вовсе не напоминала больницу, а скорее громадный дом из серебряного века, где в каждом окне мерещатся призраки. На некоторых окнах, особенно на первых этажах, красовались толстые витиеватые решетки. Главный вход охраняли две массивные белые колонны со слегка облупившейся краской, а само крыльцо украшали отбитые во многих местах ступени из мраморных плит, не видевших реставрации похоже с самого рождения здания. Два длинных корпуса соединялись между собой башней с часами, расположенных на остроконечной крыше, видимо в свое время этот донжон исполнял роль часовни, незаменимой при старом режиме больнице прошлых лет. Весь камень, из которого была построена больница, был тщательно выбелен краской, сквозь которую проглядывали кривоватые трещины.
Вид, конечно, жутковатый, словно попадаешь из своего продвинутого времени в беспокойное черно-белое прошлое. И только аккуратно подстриженный газон с небольшими клумбами ярко цветущих бархатцев, и разгуливающие парочки пациентов, лавирующих среди лавочек, еще как-то сглаживали этот готический архитектурный кошмар. В принципе, может не все так здесь и плохо, — обнадежила я себя напоследок и решительно шагнула вперёд.
Целый час мне пришлось выслушивать монотонную скучную лекцию от старшей медсестры о правах и должностных инструкциях палатной медсестры, о том, что такое этика и деонтология, об угрозах расправы страшными наказаниями в случае нарушения всего выше перечисленного. Старшую звали Анастасия, и она была старше меня на три года. Невероятно эффектная блондинка с фигурой фотомодели в белом халатике с высоким воротником — стоечкой с яркими глазами небесно-голубого цвета совершенно не вписывалась в общий антураж больницы. Однако спустя пару минут беседы, я быстро поняла насколько обманчива внешность. Девушка обладала строгим твердым характером, а под обликом прекрасной нимфы скрывалась властная серьезная до умопомрачения личность с небольшим оттенком амбициозности.
Стоило нам выйти из ее кабинета в коридор, как атмосфера вокруг мгновенно изменилась из лениво-расслабленной в агрессивно — рабочую: уборщица принялась тщательно тереть пол шваброй, санитарки повскакивали с мест и разбежались по палатам, а медсестра на посту чуть ли не с ужасом отбросила от себя в сторону телефон, словно он внезапно превратился в гремучую змею.
Анастасия если и поняла, что застала коллектив в момент отдыха, не подала и виду, а быстро, в двух словах объяснила мне как устроен пост и передала меня в руки медсестры Алены. После, потеряв ко мне всякий интерес, грациозно развернувшись на высоченных лакированных шпильках, красиво удалилась прочь. Я долго смотрела на ее туфли, удивляясь как можно целый день бегать в них по этажам и при этом не переломать ноги. По мне удобнее кроссовок в мире ничего нет.
Персонал терапевтического отделения, состоящий из нескольких медсестер и санитарок, мелькал по коридорам разноцветными костюмами, словно платки на ярмарке. С первого взгляда совершенно невозможно было определить кто из них кто. Моя сменщица Алена и на пару часов инструктор по рабочему плаванию попыталась быстро меня со всеми познакомить. Как выяснилась, отделение объединялось с реанимацией, так как по плану первый этаж был слишком длинным, и для обычных пациентов вполне хватало пятнадцать палат, всю оставшуюся же часть отвели под отделение интенсивной терапии. Я честно попыталась всех запомнить, но в памяти отпечаталась только пожилая уборщица Галя, наверно потому что бесцеремонно двинула мне шваброй по голени, когда я чуть не опрокинула ее ведро с грязной водой.
— Смотри куда идёшь, раззява! — гаркнула на меня Галя и, схватив свой драгоценный рабочий инвентарь, гордо поковыляла по коридору, почти как Настя, только без шпилек.
— Не бери в голову, — беспечно махнула на нее рукой Алена, вынимая сумку из шкафчика. По всей видимости, ей не терпелось поскорее сдать смену и убежать домой. — Она всегда такая. Ни детей, ни мужа, постоянно не в настроении. Вот с Настей враждовать не советую, та по стенке размажет и через минуту забудет. Слушай, кивай и молчи, и никогда не спорь. Ну, вроде я тебе все показала. Если будут вопросы, звони, — улыбнулась Алена мне на прощание и убежала восвояси.
Невольно вспомнились эпизоды из моей учебной практики. «Настоящая медсестра должна уметь правильно и рационально распределять свой труд в отделении!» — старательно вдалбливала нам в головы наша преподаватель по сестринскому делу Инга Петровна, вечно завитая и лохматая, как взбесившаяся болонка, в очках из роговой оправы. Когда я смотрела на ее неловко скроенную фигуру, как у громадной гусеницы и громкий визгливый голос никак не могла представить ее в образе той настоящей медсестры, про которую она нам вещала. Теперь я понимаю, что не зря, потому что, вступив в свои рабочие права, вдруг поняла, что реальная работа настоящей медсестры совершенно далека от образа в медицинских учебниках. В пять вечера мне надо было разнести ужин; в полшестого подготовить пробирки и банки под анализы на тридцать человек; в шесть поставить подкожные уколы гепарина в живот; в семь померять всем давление и пульс; в восемь раздать и по новой разложить таблетки на все отделение, при этом, если очень не повезет принять пару тройку новых пациентов, которых нужно немедленно пролечить, прокапать, обезболить, проклейзмить, в общем, все, что назначит дежурный врач и при этом ничего не перепутать. Что в итоге? Я берусь за анализы внимательно и четко пытаясь следовать советам преподавателя, но успеваю дойти лишь до четвертого пациента, как пришло время уколов. Я бросаю пробирки, успокаивая себя тем, что ночь длинная, и я ещё все наверстаю и бегу с лотком и шприцами по палатам. Запутавшись в пациентах, среди которых оказалось три Ивановых, я через десять минут поняла, что пришло время мерять давление, а я ещё и список не составила! Пришлось отсрочить давление на целый час, потому что вдруг вижу, что у меня не сходится количество пациентов, приходится лихорадочно всех пересчитывать. В промежутках, когда совсем в запаре вдруг появляется какая-нибудь бабушка: «милая, ты не могла дать мне таблетку от головы, а то что-то у меня спина разболелась». Или какой-нибудь дедушка – «сестричка, там соседу моему в шестой палате что-то плохо совсем. То ли спит, то ли что, но на ужин не поднимался и на голос не отзывается». И ты бежишь в шестую палату и понимаешь уже совершенно осознанно, что Инга Петровна никогда в жизни не работала медсестрой, иначе бы она знала, что распределить работу медсестры просто невозможно. Или я ещё не настолько профессионально работаю, чтобы стать той самой настоящей медсестрой из учебника, может и так.
К полуночи я настолько выдохлась, что с непривычки у меня немного подрагивали руки, ноги подгибались в коленях, а ноющий позвоночник требовал горизонтального положения. Моя санитарка Роза уже давно посапывала в сестринской, она тоже очень устала, постоянно подсказывая мне, где что лежит и в особенности кто где, а то я постоянно путала пациентов. За смену впопыхах я несколько раз забегала с лотком в подсобку, почему то принимая ее за девятую палату, которая в реале располагалась напротив и чтобы наконец прекратить свои и мои мучения, Роза просунула в дверную ручку подсобки Галину швабру, чтобы закрыть ее до утра, так как ключ от двери был утерян сто лет назад. Да, наверное, я бы чувствовала себя полной дурой, если бы не была такой уставшей…
Стоило мне сесть за стол и взяться за чашку с кофе, как по стёклам забарабанил дождь. В это же время раздался пронзительный дребезжащий звонок. С чувством полного разочарования я попрощалась взглядом с разведённым «амбассадором» и обречённо побрела к своему посту. Телефон — подлец молча взирал на меня со столика заткнувшись в тряпочку, и я хотела было уже вернуться в столовую, как звонок повторился вновь. И теперь я уже точно знала, что он вовсе не телефонный.
Это был дверной звонок, которым пользовались только в крайнем случае. Бывало, скорая не могла дозвониться до поста по телефону или попросту была загружена до предела, а больного необходимо было срочно доставить в отделение. По ночам терапия закрывалась изнутри, и достучаться по глухой толстой двери (раньше-то делали не тяп-ляп!) было просто невозможно и фельдшера звонили в дверной звонок, оповещая о своем прибытии.
Я подумала о дожде, подумала о кофе и поняла, что первое ночное дежурство, наверное, всегда такое по закону подлости, и ничего с этим не поделать.
В середине июля этим летом стояла жара под тридцать градусов, но в мрачном темном холле терапии с ее высоченными потолками и каменными стенами стоял неприятный холод. Поежившись, я пожалела, что не захватила с собой накидку, но по привычке верить во всякие старомодные приметы решила не возвращаться.
Приемный холл в терапии, пожалуй, самое неприветливое место во всем здании. Мало того, что мало освещённое, как я уже упоминала выше, так ещё и разделенное на два помещения, в одном из которых находилась комната для свиданий с родственниками, а в другой приёмка. Современные технологи уже лет пятнадцать как умудрились вместить в это мрачное строение лифт, но по причине традиционной лени сначала отложили, а затем и вовсе забыли убрать массивную лестницу с крутыми высокими ступенями из темно-зелёного мрамора. Представляю как много-много лет назад по ней носились бойкие сестрички типа «Флоренс Найтингейл» таская носилки с больными на руках. Теперь ею почти не пользовались, так как мало кому хотелось сломать на ней шею, да и зачем, если есть лифт.
Но больше всего озадачивала и настораживала дверь под лестницей, высокая и необычная, цвета темно-красного дерева почти невидимая на фоне самой лестницы, с металлической изогнутой ручкой и причудливыми узорами, как и подобает дверям из дальнего прошлого в стиле модерн. С первого взгляда я вообще решила, что это просто рисунок на стене, пока не пригляделась и не разобрала края рамы. Ранее я спросила Розу, что за комната может скрываться под лестницей, но та равнодушно пожала плечами и ответила, что понятия не имеет, возможно старая подсобка, которой никто не пользовался, и что в этой проклятой больнице до черта таких дверей, от которых нет ключей. Некоторые из комнат обустроили под палаты во время эпидемии гриппа, но есть такие, которые никто и не пытался открывать. Руки не доходили.
Ну, короче, я добралась до входной двери, стараясь не смотреть по сторонам, где в темных углах могли затаиться какие-нибудь монстры, и, повернув ключ, предусмотрительно оставленный Розой в замочной скважине, распахнула ее настежь. Тотчас меня окатила холодная волна дождя, ветер бешено рванулся мне на встречу и не удержав дверную ручку, я мгновенно оказалась на улице.
На пороге никого не было. Промокшая до нитки, я разозлилась. Что за дурацкие шутки?! Кому вообще, в такую погоду, могло прийти в голову бродить у больницы и звонить в дверь? Вокруг терапии стояла непроглядная темень, усиливающаяся сплошной пеленой дождя, небо заволокло тучами и лишь одиноко стоящий фонарь, метающийся из стороны в сторону слабо освещал территорию. Деревья, щедро насаженные между старым и новым зданиями придавали моей новой работе вид заброшенности, словно в мире больше никого и ничего не существовало, и мне стало не по себе. Ужас, холодеющий у меня в груди, усилился, когда приглядевшись, я увидела смутно проглядывающую женскую фигуру в белом одеянии рядом с фонарным столбом. Незнакомка, лица которой просто невозможно было разглядеть, молча стояла под дождем и смотрела на меня, как обычно это делают призраки в фильмах.
Я не стала дознаваться кто эта странная дама и быстро, очень быстро забежала в помещение. Закрыла дверь на замок и, прислонившись к ней спиной, буквально срослась с ней одним целым, а ноги мои одеревенев, пристыли к полу.
— Что за черт, что за черт, что за черт?!.. — мысленно пронеслось в моей голове, и паника бодро пустилась бежать по всем моим чреслам.
Так, успокоилась быстро!- мысленно скомандовала я себе и медленно задышала, пытаясь восстановить сердцебиение. — Бабушка в таких случаях всегда говорила: « Призраков и духов бояться нельзя. Хорошо, если просто душа заблудилась, от нее худого не будет, но будь это злой дух, он твоим страхом подпитается, прилипнет, как пиявка и за считанные дни из тебя все жизненные силы высосет. Если не можешь совладать с собой, скрести пальцы за спиной и прочитай молитву и «чур, меня!» три раза».
Дверь, что скрывалась за лестницей, внезапно ожила и дернулась под мощным ударом изнутри. Я вылупилась на нее, как на нечто инопланетное. За дверью точно кто-то шуршал, шевелился, копошился и царапался, словно в тайной каморке по какому-то случаю заперли кошку. Ну, конечно, это кошка! — облегчённо вздохнула я, когда нечто изобразило сердитое шипение, и дверь с новой яростью забилась под чьей-то управляемой силой.
Я медленно оторвала себя от входной двери, мечтая уже очутиться где-нибудь поближе к дому, поклялась себе и всем святым, что завтра же напишу заявление об уходе и перейду работать в поликлинику. Проклятая дверь не унималась, то нечто что спряталось за ней, явно пыталось свести меня с ума. Вдруг все стихло и спустя минуту, я услышала плач младенца. Он то прерывался, то нарастал с новой силой и вот тогда я дала деру.
Влетев в сестринскую, как бешеная фурия, я схватила сонную Розу за плечи и принялась трясти ее как грушу, пока она не раскрыла глаза.
— Ну, а что ты удивляешься? – спокойно сказала Роза, выслушав мой рассказ об увиденном. — Ты знаешь, сколько лет этому зданию? Черт его знает, сколько. Меня еще на свете не было, оно здесь стояло, хотя мне уже шестьдесят. Здесь ведь до терапии, долгое время, родильное отделение держали. Если рождались больные младенцы, их на подоконник ложили, коли выживут до утра — их счастье, если нет, значит… — многозначительно развела санитарка руками. — О реанимации тогда и знать не знали, выхаживать путем не умели, не учил никто. Нищие мамаши свой приплод на крыльце оставляли, что лютой зимой, что летом, им все равно. Вот ты одного из этих младенцев и слышала. Заприметили они тебя чегой-то, всполошились, а то давно ничего не слыхать было. Да ты не бойся! Мертвых чего бояться… Живых бояться надо.
Спать после всего пережитого я уже не смогла. Боялась закрыть глаза. Почему-то постоянно мерещилось что-то, то звуки, то шорохи. Не знаю, может это игра моего воображения, но с тех пор, как я открыла дверь на вызов у меня такое ощущение, словно все вокруг меня переменилось. Я стала чувствовать все иначе, слышать и видеть, даже запахи стали иными. И постоянное присутствие чего-то постороннего, будто кто-то дышит мне в затылок. Следит, наблюдает за каждым моим движением, и ждёт. Словно хищник, притаившийся в засаде…